|
|
Ваш портал в мир живописи  |
|
|
|
|
|
|
|
Библиотека живописи художников разных стран: США, Кубы, Австралии, Китая и других. Классика и современность. |
|
|
|
|
|
|
|
|
Просветители полагали, что для изменения мира нужно прежде
всего показать человеку его «естественную», изначально добрую
природу, «внушать любовь к добродетели» и таким образом вызвать
отвращение к пороку, который внедряется в человека извне,
инспирируется «дурными идеями» и дурным общественным
устройством. Так, очевидно, полагал и сам Гойя в «эпоху
гобеленов». Теперь же все стало сложнее. Гойя больше но мог
считать ответственными за ад на земле только дурных правителей и
скверные законы. Ожесточенно нападая на тех, кто командует
испанским обществом и кто более всего ответствен за «пороки и
предрассудки», он обращается и против тех, кто им подчиняется.
Первых он предерзостно низвергает с освященных многовековой
традицией пьедесталов, превращая благородное сословие в
ослинородное, а священное — в дьявольское. Вторым он бросает
обвинения в легкомыслии и легковерии, невежестве и своекорыстии,
лени, испорченности, трусости, а главное— в постоянном желании
плыть по течению, приноравливаться к обстоятельствам и жить так,
как учат старшие, как завещали предки, иными словами —
подчиняться мертвецам. Когда дети живут точно так же, как жили
их отцы, и не желают для себя иной жизни, всякое развитие
кончается, наступает всеобщий застой, сон разума.
А если ответственность несут и те, кто причиняет страдания, и
те, кто страдает в этом мире, то задача художника состоит не
столько в том, чтобы ободрять «доброго человека» зрелищем
мыслимо лучшей жизни и истинного его назначения (так поступало
изобразительное искусство всего XVIII в.), сколько в том, чтобы
показать ему дьявола, сидящего в его же собственной душе...
Показывая «доброму человеку» во что тот превратится, следуя и
велениям общественных традиций и велениям «темной» части своей
души, а также, какие пакости совершат с ним те, кто последовал
им раньше, Гойя взывал не только к человеческим достоинствам и
добродетелям, но и к самому простому и самому глубокому чувству
самосохранения. Он жаждал посеять ужас, чтобы вырастить гнев,
жаждал переплавить страх за свою судьбу и за свою душу в
яростное стремление изменить и то, и другое — вырваться из ада и
вырвать ад из самого себя.
То, чего еще не могла совершить Испания в социально-
политической сфере, Гойя совершал в искусстве, в сфере идей.
Эмоциональностью и силой образов он превзошел ораторов-
просветителей и поэтов.
Уже в семидесяти офортах основной части «Капричос» Гойя пришел
к убеждению, что человеческая природа, как и жизнь общества,
сложнее, чем мог себе это представить Разум Просвещения. Простые
коллизии Истины и Заблуждения, знающей истину личности и ложного
общественного порядка, внешнего по отношению к ней, должны были
уступить место целостной концепции бытия, где личные и
общественные судьбы нераздельны, где люди имеют то общество,
которого заслуживают, и где возмутившийся человек, дабы изменять
мир, должен проникнуться неудовлетворенностью также и самим
собой как неотрывной частью этого мира. Переформирование же
человека — задача более трудная, чем любая реформа общественного
порядка.
С 1798 года просветители стали во главе Испании, захваченный
общими надеждами Гойя ненадолго забыл свои недобрые
предчувствия. Слишком велика была у него жажда света, и слишком
долго мучил его мир «Капричос», чтобы теперь, когда, казалось,
прошлое наконец-то уходило, не поддаться ликованию, не стать
энтузиастом.
Результатом была попытка развязаться с «Капричос» и закончить
серию вполне обнадеживающим образом, резко контрастным по
отношению ко всем предшествовавшим офортам. А
главное—великолепная в своей жизнеутверждающей силе, будто
вновь, но только на гораздо более высокой ноте и на ином уровне
возродившая счастливую «эпоху гобеленов» роспись церкви Сан-
Антонио де ла Флорида.
Получив заказ расписать капеллу Сан Антонио, Гойя, видимо,
намеревался превратить ее в модель очищенного от зла, полностью
противоположного «Капричос» мира. В купольной росписи он
воплотил действенную сложность его, в целом повернувшегося в
лучшую сторону под влиянием благого чуда и оттесняющего злых на
задний план, но не ликвидирующего их без остатка. «Капричиозный
слой» сохраняется в этой фреске; близкое эхо «Капричос»
продолжает звучать в ней. Жизнь находится в состоянии брожения:
сегодня она склоняется к справедливости и благу, но зло и
неправедность — рядом, они в самой человеческой массе, более
того, составляют ее неотрывную часть, вовсе не чужды ей. Светлое
и темное, доброе и злое начала составляют звенья единой
переплетающейся и пульсирующей цепи фигур, плотно соединенных и
сплошным кольцом обтекающих мир. Беда также в том, что и
«добрые» — нередко глухи к благим вестям и делам. Если в эскизе
чудо рождало общий экстаз, то здесь оно, скорее, «скользит по
поверхности» человеческого бытия, лишь в малой мере затрагивая
его глубинную структуру, а герой остается таким же одиноким.
В эту роспись вплетается нота пессимизма. С этим связаны
темные образы Сан Антонио де ла Флорида и та «негативная
деформация», то «мучение формы», которым Гойя нередко подвергает
свои фигуры («зубастый нищий» и многие лица на заднем плане).
«Не отдавая себе в том отчета, Гойя знаменует последнюю точку и
выходит за пределы гуманистической традиции, сохранявшейся еще в
барокко, согласно которой искусство должно придавать человеку
облик, возвышающий его над нищетой и мерзостью, устремляющий его
к совершенству, утверждать победу над его непостоянством и
слабостью. Гойя—и за ним все новое искусство, которому он открыл
дорогу,— отринул этот ложный образ, дабы углубиться в
человеческую душу; он не стремился приукрашивать; напротив — он
вывел на свет то демоническое и трагическое, что скрыто в натуре
человека, существует как тень ее.
Но этот пессимистический оттенок все же не возобладал.
Опровергая самого себя— тот замысел, который был воплощен в
эскизе— художник открыл новые точки опоры в самой испанской
действительности и, опрокинув мифы Просвещения, вступил в мир
гораздо более трудный и сложный, но зато сильный, основательный,
живой... Произошло утверждение единства жизни, которую
просветители пробовали делить на «правильную» и «неправильную»,
добрую и злую.
Пред. страница | Страница 5 из 13 | След. страница |
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
