ГлавнаяО проектеГалерея картинЖивописьКопии картинРоспись стендизайн интерьераВход
 
информер
 





 
Галерея сайта
 

Галерея картин современной живописи, где можно картину купить, картины художников разных стран

Библиотека живописи художников разных стран: США, Кубы, Австралии, Китая и других. Классика и современность.

От: Волков Олег


Опубликовано: Март 26, 2007

Эта достоверность достигается повторением сходных мотивов.
Повторяясь, они перестают восприниматься как исключительные
происшествия, становятся чем-то «чудовищно нормальным» и как
таковые настойчиво «вбиваются» раз за разом в сознание зрителя.
Вторая причина - в той объективной сдержанности художественного
воплощения, которая как будто не имеет никаких иных целей, кроме
того, чтобы говорить правду, ничего кроме правды. Действительно,
чем патетичнее или страшнее изображаемое событие, тем менее
склонен художник к какой-либо сентиментальности, к какому-либо
красноречию.
В «Бедствиях войны» еще не было никакой сопровождающей
изображения «словесности», и эмоции художника целиком
концентрировались в самом офорте, выступали неделимыми. Но и
потом, когда экспрессия изображений получит хотя бы частичный
выход в словесных комментариях, эти последние во многих случаях
сохранят видимость бесстрастно-строгой констатации факта или
причины его (так, изображая на листе 33 ограбление церкви и
убийство священника, Гойя как бы мимоходом бросит короткое— «Так
случилось»; а казнь на листе 1 снабдит лаконичным пояснением —
«За наваху»).
Сдержанность и немногословие Гойи — следствие великой
внутренней собранности, воспитанной реальными, вплотную
подступившими к нему, окружавшими его со всех сторон
опасностями. Когда историю испытывают на собственной шкуре, а не
реконструируют по чужим воспоминаниям, когда в ней участвуют, в
ней живут, а не только фантазируют о ней,— нет места «красивым
словам» и «красивым картинам». Вблизи все проще и опаснее.
Сдержанность и немногословие Гойи порождены предельной
серьезностью его отношения к вплотную подступающей
действительности, а также чувством долга перед историей, перед
человечеством и перед зрителем, которого необходимо убедить в
том, что все так и было, что художник ничего не убавил и ничего
от себя не прибавил, ничего не приукрасил, не смягчил, не
очернил. Иными словами — покорить трагической несомненностью
правды истории, чтобы затем вовлечь в нее и уже там потрясать,
ужасать, воодушевлять всем тем великим и чудовищным, что есть на
самом деле в действительности, в каждом человеке.
Мощным средством экспрессии является также резко
обрисовывающий основные предметы, акцентирующий патетические или
«болевые» точки композиции, безжалостно «пристальный» свет, от
которого, кажется, ничто не может укрыться и по контрасту с
которым провалы и зияния мрака впервые у Гойи представляются
зонами успокоения. Но особенно — сама техника офорта, в которой
испанский мастер, опять-таки впервые, с такой решительностью
подчеркивает царапающее медную пластину, ранящее ее движение
иглы, разъедающее эти раны травление кислотой. Даже металл едва
выдерживает эти форсированные методы воздействия! Что же
говорить о глазе и чувстве зрителя … Впрочем, страдая вместе с
нами, металл этот как бы принимает на себя часть нашего бремени,
тогда как обнажившаяся рукотворность линий и пятен, составляющих
изображение, позволяет избегнуть любых натуралистических
эффектов и сохранить все в пределах искусства.
Нагнетание напряжения, форсирование экспрессии, известное
обнажение технического приема постоянно достигают взрывоопасных
состояний, но не могут разрядиться тем взрывом формы, который
впоследствии сотрясет искусство Делакруа. Их напору не дано
восторжествовать над художником, им не дано вырваться из-под его
власти. Гойя и только Гойя владеет здесь всем этим неистовым
миром.
Этого ему не хватало в смутные годы раннего периода
Пиренейской войны. Научиться так смотреть в лицо Истории — уже
акт высшего бесстрашия.
В то же самое время пафос мастерства Гойи, с негодованием
отбрасывающего все ухищрения, изыски, внешние эффекты «изящного
искусства», прямо идущего к цели, применяя простые, но сильно
действующие средства, тот же, что пафос античной и шекспировской
трагедии. Гойя принимает на себя своего рода обязательство
сохранять неизменное целомудрие перед лицом ужасной
действительности, ибо безнравственно «живописать» убийства и
виртуозно компоновать трупы. В процессе претворения
действительности в искусство он как бы сдирает с этого
последнего его гладкую, атласную кожу, он выставляет напоказ его
кровоточащую израненную плоть, его обнажившиеся нервы.
Испанский художественный гений не раз подходил к этой черте
своеобразного «снятия художественности», своеобразного заклания
искусства на алтаре пронзительного жизненного чувства. Так было
во времена Риберы, Сурбарана, Веласкеса и Сервантеса. Так будет
во времена Гауди и Пикассо.
Совершая такую поистине душепотрясающую и душераздирающую
«операцию», Гойя не только вводит свое искусство в самое
средоточие высокой трагедии, но прочерчивает в царстве ее особую
траекторию, так сказать, экстремальной обнаженности
трагического, перед которой пасует любое «художественное слово»,
которая звучит в совершенно безыскусственном народном плаче, а
большому художнику открывается в тот момент, когда он бесстрашно
и безжалостно отбрасывает все то, что знает и умеет, ради
воплощения чего-то, лежащего выше всякого знания, всякого умения
и даже всякой эстетики…


« Предыдущая страница | Страница 12 из 13 | Следующая страница »




Скрыть комментарии (0)


Вход/Регистрация - Присоединяйтесь!

Ваше имя:
Комментарий:
Avatar
Обновить
Введите код, который Вы видите на картинке выше (чувствителен к регистру). Для обновления изображения нажмите на него.