МЕМОРИАЛЫ

    Особое место в скульптуре занимают художествен­ные надгробия — как памятники отдельным лицам, так и мемориальные ансамбли.

   Знаменитые древнеегипет­ские пирамиды были погребальными сооружениями: в каждой из них, кроме зала для поминальных обрядов и колодца, в который опускали набальзамированное тело, имелась комната, где устанавливали статую умершего. В античной Греции над могилами воздвигались мрамор­ные стелы, вертикальные плиты или столбы с рельеф­ными изображениями — эти стелы элегичны, от них исхо­дит настроение тихой грусти. Примечательны этрусские погребальные саркофаги и урны: их крышки украшены фигурками воинов, изображением человеческих голов и лежащими статуями — головы и торсы этих статуй вы­леплены объемно, нижняя же их часть, прикрытая одеж­дой, кажется совсем плоской, бесплотной.

В Западной Европе в течение многих веков над моги­лами богатых и знатных людей, которых обычно хоро­нили в соборах, ставили гробницы, щедро украшенные скульптурой, или рельефные плиты. Многие из этих надгробий приобрели значение художественных памят­ников. Самым значительным из них является созданная Микеланджело усыпальница Медичи при флорентийской церкви Сан Лореицо (1520—1534). На покатых саркофа­гах лежат четыре аллегорические фигуры: «Утро», «День», «Вечер» и «Ночь». Все они уже познали стра­дания и радости, все они разочаровались в жизни. «От­радно спать, отрадней камнем быть. О, в этот век, пре­ступный и постыдный, не жить, не чувствовать — удел завидный. Прошу, молчи, не смей меня будить», —так, в стихах объяснял идею одной из этих фигур скульптор. Кроме них, в сакристии находятся статуи Лоренцо и Джулиано Медичи, оба кажутся утомленными и внутрен­не опустошенными — ни один из них не сумел осущест­вить при жизни задуманного. И от аллегорических фи-« гур, как бы с трудом удерживающихся на своих пока­тых ложах, и от статуй Медичи, стесненных неглубоки­ми и узкими нишами, исходит ощущение напряженной скованности. Но если в аллегориях оно переходит в чувство безнадежности, то в человеческих образах этой безнадежности противопоставляется достоинство и му­жество. Не только о трагическом конце жизни, но и о силе человеческого духа, поднимающегося над смертью, рассказывает сакристия Микеланджело.

В Киевской Руси скульптурой иногда украшались саркофаги знати: в Софийском соборе в Киеве хранит­ся саркофаг Ярослава Мудрого, покрытый рельефами религиозного характера. Но наивысшего расцвета рус­ская мемориальная скульптура достигла много позже — в конце XVIII — начале XIX в. Тогда был выработан тип надгробия, в котором архитектурная форма (колонна, плита, обелиск или стела) дополнялась аллегорически­ми фигурами, олицетворяющими плачущих муз, ге­ниев с потушенными факелами или добродетелей, скло­няющихся у гроба. Нередко изображались так же эмблемы смерти: песочные часы, лиры с порванными струнами, задрапированные траурными тканями урны. Такую скульптуру можно увидеть на московском Ново­девичьем кладбище и в ленинградской Александро-Невской лавре — наших крупнейших некрополях.

В советской мемориальной скульптуре тоже нередко встречаются аллегории. На могиле Собинова — белый мраморный лебедь с беспомощно распростертыми крыльями и изогнутой, словно в смертельной муке, шеей. На могиле Пришвина — сказочная птица Сирин. В над­гробии советскому живописцу Сергею Герасимову (1970) — гармонически-прекрасная фигура спящего подростка, полулежащего на могильной плите; он будто летит куда-то во сне: закинутые за голову руки, раско­ванность мышц и мускулов, приподнятость большей ча­сти фигуры над плитой — все создает ощущение внут­ренней окрыленности, легкого и чуть тревожного полета (скульптор Екатерина Белашова, 1906—1971).

Мемориальная кладбищенская скульптура эмоцио­нальна, почти всегда лирична (она обращается к чувст­вам тех, кому дороги умершие) и часто портретна Ли­рически-проникновенен портретный памятник Е. Н. Не­мирович-Данченко, созданный в 1939 г. Шадром. Черная мраморная стела служит основой и фоном для горель­ефного портрета актрисы: ее лицо и руки исполнены из белого мелкозернистого мрамора, одежда — из крупно­зернистого, сероватого. Светлая тень словно уходит в черный мрак — стела становится символом смерти Не­мирович-Данченко изображена со спины, но лицо ее обращено в профиль, кажется, что уходящая приостано­вилась на мгновение, чтобы бросить последний взгляд на жизнь, с которой она расстается. С безукоризненным сходством передает Шадр облик актрисы, характерные линии лба, крыльев носа. Грустные глаза, полуоткрытые губы, предостерегающе поднятая рука, взволнованные складки одежды, контрастирующие с плавным силуэтом фигуры, — все вылеплено с высоким артистизмом и по­коряющей чистотой. В интимном памятнике этом есть нечто, обращенное ко всем людям, — очищенность от повседневной суеты, убежденность, что в душе и в памяти должно сохраняться только хорошее, свет­лое.

После первой мировой войны начали ставить памят­ники не только над могилами отдельных людей, но и над братскими — солдатам определенной дивизии, по­гибшим в том или ином сражении, при защите того или другого города. Среди этих памятников были и аллего­рические, тяготевшие к классическим образцам, и реа­листические, строго и правдиво отображающие проис­ходившие события. Но все прогрессивные художники, в какие бы формы они ни облекали свои мысли, были еди­ны в стремлении восславить мужество и в противостоя­нии жестокости и агрессии. «Создать вечно человече­ское, возбудить сильное чувство, взволновать сердца людей», — так определял их задачу Майоль.

Силой заключенного в нем трагизма, глубиной сочув­ствия к людям потрясает памятник погибшим жителям Магдебурга, сделанный в 1929 г. Эрнстом Барлахом. Очень реалистический, даже отчасти документальный {в нем можно разглядеть покрой солдатской униформы, бинты на ранах), он поднимается до высоты символа: рассказывая об «окопной правде», взывает к общечело­веческому разуму и совести. Трое воинов смыкаются во­круг креста над могилой павшего. В центре во весь рост стоит молодой офицер, раненный в голову, около него по­жилой ополченец и юноша, почти мальчик. По их позам и лицам видно, что они готовятся к скорой смерти — они намерены держаться до последнего патрона, но не наде­ются выжить. У их ног аллегорические полуфигуры, оли­цетворяющие отчаяние, нужду и смерть — смерть изоб­ражена в виде скелета со стальным шлемом на голове. Все застыли в скорбном молчании. Это молчание, соз­дающее напряженно-патетическое настроение памятни­ка, и суровый взор офицера, полный одновременно го­речи, страдания и презрения, современники Барлаха воспринимали, как обвинение и суд над теми, кто затеял и развязал войну. Не случайно фашисты выкинули этот памятник из Магдебурского собора, и он возвратился на свое место лишь после победы над гитлеризмом.

Много мемориалов появилось после второй мировой войны. В Советском Союзе, Югославии, Бельгии, Польше, Германской Демократической Республике — мемориалы везде призывают к сопротивлению реакции и фашизму. В яростном порыве заносит над головой меч богиня Победы, символизирующая восставшую и непо­коренную Варшаву. В Пловдиве возвышается памятник советскому солдату-освободителю. В Волгограде, на Мамаевом кургане, Родина-мать созывает своих сыно­вей на битву за правое дело.

На месте бывших фашистских концлагерей установ­лены памятники жертвам фашизма — невозможно пере­оценить их воспитательную роль для юношества и бу­дущих поколений. Гигантскую печь крематория напоми­нает монумент в Освенциме, в Польше. О восстании узников рассказывает скульптурная группа в Бухенвальде, в Германской Демократической Республике. Несломленному человеческому духу посвящен памят­ник генералу Карбышеву в Маутхаузене, в Авст­рии.

Остановимся на нем (открыт в 1962 году) немного подробнее. Советский скульптор Владимир Цигаль (р. 1917) основывался на подлинных фактах. Привезен­ного в Маутхаузен пленного советского генерала фаши­сты обливали на морозе водой, пока он не превратился в ледяную глыбу, но не проронил ни слова, ни мольбы о по­щаде. Этот момент и воспроизводит Цигаль: из глыбы бе­лого мрамора высечена лишь часть фигуры — голова, плечи, руки, — все остальное уже вмерзло в лед. Но и замерзающий, Карбышев не сдается: голова гордо под­нята, плечи распрямлены, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты. Зрителю ясно, что человек этот не­поколебимо убежден в своей правоте, что он ни при ка­ких условиях не поступится своей честью — его можно убить, но нельзя заставить сдаться.

«Он, этот человек, заставил нас не бояться смерти и поверить в победу», — рассказывали бывшие узники Маутхаузена. Именно таким — презирающим насилие, волевым, до последней минуты твердо стоящим на но­rax — и показал его художник. Символом всех, кто в труднейших условиях не склонил головы перед фашиз­мом, стал этот памятник. За рубежом его называют «Не­покоренный».

источник: 8 ( см. список литературы )